161ab.ru

Интервью с Сергеем Калугиным - часть 1

- Какой вопрос Вам чаще всего задавали на Украине? И вообще какой самый-самый частый вопрос Вам задают?

- Будь он проклят! «Откуда взялось название «Оргия Праведников»?» У меня уже внутри выработался маленький магнитофончик. Когда этот проклятый вопрос мне задают, я на него нажимаю и вещаю готовую телегу, сам при этом испытывая припадок внутренней тошноты. Нет, ну на Украине, слава Богу, этот вопрос не прозвучал, по-моему, ни разу. Там народ больше интересовало… щас, как же он… а! Есть еще один не менее гадкий вопрос: «каким Вы представляете Вашего слушателя?» Вот это вызывает глубинное торможение… Про творческие планы давно не спрашивают. Но вот «Каким Вы представляете Вашего слушателя?» - это ад! Это трэш, угар и содомия.

- Расскажите немного о прошедшем полгода назад туре. Что хорошего запомнилось? Как Вам прошедший концерт в Ростове?

- Значит, ребят, я что по этому поводу могу сказать? Что вообще тур – это ситуация молотьбы. То есть большая его часть проходит следующим образом: 

Мы тащим с поезда инструменты на концерт, мы несколько часов отстраиваемся, пытаясь победить чудовищное дерьмо, которое творится в зале. Вот. Победить не успеваем – начинается концерт. К пятой песне что-то с этим дерьмом значит начинает разгребаться. Потом концерт заканчивается, нас разрывают на тысячу маленьких бурковых, калугиных и руслановых. После этого мы мотаем провода, собираем все обратно в ящики. Чай. Идем на поезд. Это чаще всего, из экономии, бывает плацкарт. И на следующий день мы приезжаем в следующий город и там вся эта волынка повторяется сначала. Поэтому в этой связи вопрос «Как Вам наш город?» звучит страшным издевательством. Я так понимаю, что это касается не только нас. Даже такие киты и волки, которые приезжают с концертами в Россию, типа AC/DC... я помню, несчастные AC/DC тоже были вынуждены отвечать на вопрос «Как Вам Москва?» (смеется). Я прекрасно понимаю, как им Москва, когда они с самолета – на сцену и со сцены – обратно на самолет.

Самым ярким воспоминанием прошлогоднего тура был Красноярск. Потому, что более сумасшедшего города я в своей жизни не видал. Ощущения от Красноярска, что ты погрузился в какой-то сон и никак не можешь проснуться, потому, что на площади в сто квадратных метров стоит 100-этажная башня из стекла и бетона, хрущевка, какое-нибудь брежневское уродство, изба с козами 19го века и с бабкой, пасущей все это, и какой-нибудь модерновый особняк. То есть, когда мы только вкатывались в Красноярск, мы прилипли к окнам. Вид такой: автострада, по которой несутся лексусы, с одной стороны стеклобетон, 50-этажные небоскребы, а с другой стороны над этой же вот трассой, по которой несутся иномарки, нависает уже фактически съезжающая в нее с обрыва изба и там бабка, коровы, изба, вросшая в землю по окна. Я такие избы видел только на картинах Мясоедова или что-нибудь в этом роде. И точно такая же ситуация, когда едешь по окраинам Красноярска – вот эти новые районы, а за ними по холмам стелятся те самые васнецовские, мясоедовские русские деревушки 19го века. Выносит мозг совершенно. И потом через это все ты вкатываешься в лыжный курорт, который уровня Куршавеля, а напротив этого лыжного курорта стоят такие говногаражи, утонувшие в дерьме. И вот два мира, две системы друг на друга смотрят. И все вот так. И, конечно, совершенно сумасшедшая там природа, там Енисей, который больше всего напоминает великую реку Андуин. То есть ты к нему подходишь, он циклопический, он невероятно древний, ты ощущаешь полное свое какое-то ничтожество пред этим миллионолетним величием, которое мимо тебя протекает. Скалы, горы, безумные совершенно ландшафты. И вот там нам удалось по крайней мере три денька пожить и погулять.

А все остальные города – это был вот такой сплошной калейдоскоп. А еще у нас была, пардон, советская стандартизация, когда все оригинальное сносилось. У нас теперь, да, глобализм, который тоже – куда не повернись – в виллу попадешь. И поэтому индивидуальности в наших городах как бы очень немного. Но выделяется Омск, насколько я помню. Там очень много осталось деревянной архитектуры, равной которой в России нет. Если только в Вологде быть может. Но в Вологде я не бывал. Вот, пожалуй, и все. А концерт в Ростове, о котором Вы сказали, ну запомнился подъемом, запомнился тем, что он был угарный, веселый, какой-то славный. Смутно я помню вот этот вот клуб, такой немножко вытянутый. Но надо сказать, что в принципе у нас все концерты проходят более-менее одинаково в разных городах. И публика себя ведет более-менее одинаково, с очень небольшими нюансами. Например, нюанс такого рода, что если в Одессе, я помню, публика взрывалась сразу же, просто с первой песни начинала орать и ей уже было абсолютно все равно, что ты делаешь. То есть можно сплясать, можно со сцены уйти – она все равно будет орать и радоваться. А, например, в Екатеринбурге противоположная ситуация. Там, значит, сибиряки приходят и у них такая вот мысль, что все-таки ты их собрался надуть. И вот они весь концерт ждут, когда же ты их надуешь. И когда они на последней песне понимают, что ты их не надул, там происходит ядерный взрыв такой… БУ-БУУУХ!!! И это совершенно неожиданно происходит. Ты весь концерт выкладываешься (смеется) и так далее, а они сидят, смотрят. Затаились. Ждут, что их раскулачивать будут. И когда понимают, что их раскулачивать не будут – все! И последние там 2-3 песни проходят в каком-то таком адском угаре, что даже предсказать такое по началу концерта было невозможно. Вот. А так, в общем и целом, все достаточно близко. Поэтому, если говорить какие-то теплые слова в адрес Ростова, то их найдется море, потому, что здесь обалденные у нас друзья. Город интересный, гулять по нему очень здорово. Но, в принципе, у нас на какие-то глубокие экскурсии, бывает, не хватает времени, а бывает, просто тупо не хватает сил. Потому, что когда идет такая мешанина, то тут тебе упасть бы просто, полежать и чтоб тебя никто не трогал.

- Насколько тяжело работать с хитами? Не возникало ли у Вас, как у автора-исполнителя со временем ненависти к песням, которые написаны были лет десять назад, но исполнять их приходится и по сей день?

- Абсолютно закономерный процесс. Действительно. Через какое-то время песня начинает… то есть ты начинаешь ее тихо ненавидеть. Но «отступать некуда – позади Москва» И вообще, на самом деле, конечно, самый большой кайф для исполнителя это первое-второе, ну максимум первое-второе-третье исполнение. Для публики, кстати говоря, это совершенно не является таким удовольствием, именно эти первые-вторые-третьи исполнения, когда сам автор рыдать готов от того, какой он гениальный, как у него все здорово получилось. Для публики в том радости-то мало, потому что не отработана нюансировка исполнения, еще не совсем понятно, как это подавать. Если это играет группа, то музыканты еще пока не сыгрались толком. И вот, подавать-то, собственно говоря, произведение по-настоящему в зал ты начинаешь после того, как ты долго-долго-долго с ним работал именно как сценический исполнитель и долго подавал его со сцены. Когда уже все слабости вычищены, все нюансы отработаны и, конечно же, подлинной мечтой было бы вот так вот годик погонять песню на концертах и только после этого начинать записывать ее на альбом. Но, к сожалению, так не получается, потому что в условиях нашего развитого сетевого общества достаточно один раз песню спеть и все – на следующий день ее знают абсолютно все.

И в результате, когда ты выпускаешь альбом, говорят тебе: «А! Опять старья поназаписали! Ну что это такое! Не могли чё новое, что ли?» Мы много раз с этим сталкивались, осатанели и вышли в такой график работы, что новые песни мы вынуждены придерживать вплоть до момента выхода нового альбома. Оборотной стороной этого получается опять-таки некий момент сырости материала, который публикуется на пластинке и по настоящему начинает звучать через год. У нас, на самом деле, «Для тех, кто видит сны» по-настоящему зазвучали как у концертной группы только после того, как мы съездили с этой программой в тур. В процессе тура мы притирались, и вот сейчас все это звучит безупречно. Вот я раскрываю такие маленькие секреты кухни, но что ж, так оно есть.

А к вопросу о ненависти к материалу. Он чем побеждается? Дело в том, что сочинение материала, сопереживание материалу в процессе его возникновения на земле – это, конечно, наша главная награда, и мы ее получаем в тайне от всех. Когда вот мы в закрытом кружку это дело ваяем, в какой-то момент вдруг понимаем, что же у нас получается и это вот самое наше большое счастье. Но это один момент. А второй момент совершенно – это исполнительское искусство. Оно, в общем-то, с сочинительством не имеет ничего общего. Там у него совершенно другие принципы, совершенно другой кайф. И, как я говорил, первые три исполнения ты страшно сопереживаешь собственным откровениям, потом ты начинаешь просто-напросто работать над этим донесением материала, потом ты ощущаешь тихую ненависть. И вот в этот момент нужно сделать вот так вот хлопок одной ладонью (хлопает в ладоши) и просто избавиться от ощущения, что ты какое-то отношение имеешь к возникновению данного произведения. Все! Не важно, кто его сделал, твоя задача его донести. И в таком качестве ты уже переходишь в категорию исполнителя и совсем другим озадачен. И творчество твое заключается в том, чтобы неким уникальным образом пройти по прочерченным лекалам и снова сделать это событием, уже не для себя, потому, что ты сам себя уже не интересуешь, а для того, кто воспринимает.

- Сергей, вопрос можно вдогонку? На данный момент какая, в кавычках, самая нелюбимая песня?

- Я не могу сказать, что у меня есть какие-то условно нелюбимые песни. Мне трудно, зачастую, бывает исполнять песни, которые отражают состояния сознания, которые мне по возрасту уже не близки. То есть, например, какой-нибудь «Танец Казановы» мне петь трудно. И я вынужден как бы сам для себя искать внутри… То если бы я сейчас даже задался безумной целью воплотить те интуиции, которые были у меня во время этой песни, то в любом случае я это отлил бы в совершенно иную форму, адекватную сегодняшнему дню и моему теперешнему возрасту. А уж что говорить о том, что сама проблематика этой песни меня больше смешит, чем трогает. Вот с этим связан определенный дискомфорт. Точно так же, я понимаю, что красивая была вещь «Луна над Кармелем» какая-нибудь. Но абсолютно та же мысль и намного мощнее высказана в песне «Огонь и я». И это адекватно тому, как я чувствую и воспринимаю это сейчас и поэтому эти многоречивые, многометафорные поливы, как бы юношеские, собственные, у меня сейчас вызывают определенную иронию. Но, тем не менее, что делать? То есть это мне-то 45 лет, а публике-то зачастую и 20. Вот. И она «Огонь и я» не поймет толком. А вот нахлобучь ее метафорами – глядишь, что хорошее и получится, поэтому мне приходится предпринимать какие-то безумные усилия для того, чтобы снова надеть детское пальтишко и детские штанишки и еще убедительно в этом виде играть в волейбол. Но я стараюсь!

- Правда ли, что песня «Ночь защиты» о Боге?

- Ну... Вы знаете, у нас все песни о Боге. Мы других не пишем. Мы бы, может, и рады, но у нас не получается. А на самом-то деле, о чем ни старайся – напишешь о любви и смерти, если это искусство. А если ты написал о любви и смерти – значит, ты написал о Боге. А все остальное – детали. Все подлинные произведения искусства, которые нас трогают, они написаны о Боге, даже если сам автор ничуть не имел этого в виду. Если в этом присутствуют действительно мощь и талант, то это, собственно, творчество. А творчество у нас чья принадлежность? Божественная. Вот. Дьявол творить не умеет, он может только пародировать.

- Какие события Вы можете назвать поворотными в жизни, которые, возможно, дали толчок развитию или заставили кардинально переосмыслить предыдущий жизненный опыт?

- Ну, Вы знаете, я очень хорошо… Такого рода повороты, они случаются достаточно часто, то есть всевозможные инсайты, всевозможные… как судхи говорили, «передвинуть светильник»… тогда ты видишь вещи с некоторой неожиданной стороны и выясняется, что горы – не горы и реки – не реки и, соответственно, возникает необходимость заново восстанавливать мир. Но вот так вот как-то тыкаться в какие-то определенные события достаточно сложно. Я вот самое главное, что в жизни помню – это момент, когда мне было 12 лет. И в иудейской мифологии есть такое представление, что где-то в возрасте 12-13 лет, это даже оформлено в обряды, там какой-то соответствующий праздник есть, собственно, человек обретает человеческую душу, которая до этого у него присутствует в виде потенции. То есть до 12 лет человек живет жизнью животной, а в 12 лет он превращается, актуализует в себе человека. И я подтверждаю из собственного опыта, что да, это так. Я очень хорошо помню тот момент, когда мне было 12 лет, и когда этот толчок духа я изнутри ощутил. Он был связан, конечно, с внешними впечатлениями. В этом смысле я могу говорить о поворотном событии в жизни. Это был момент, когда я увидел впервые в жизни картину Чюрлениса на репродукции. Это был момент, когда я впервые в жизни увидел фильм Тарковского «Сталкер». Это был момент, когда до меня стала доходить поэзия. То есть все огромное количество впечатлений, которые на меня тогда обрушились. Тут и Высоцкий, тут и рок я впервые в 12 лет услышал. Это была пластинка группы Nazareth, композиция Razamanaz, как сейчас помню. Я когда ее услышал, я понял, что нашел наконец то, что искал всю свою сознательную жизнь. Вот. Я в восторге носился по всей квартире, орал, махал руками, прыгал, и понял, что вот это то, на что… чему стоит посвятить жизнь. И вот, пожалуй, это было самое главное поворотное событие. Все остальное – бесконечно частные случаи.

- Оказало ли влияние на написание текста песни «Весна» творчество русских символистов, футуристов и прочих –истов начала XX века, в частности Велимира Хлебникова? Аллюзии слышны очень явно.

- Ну… Специально я этого не делал. Но, конечно когда вот в 12 лет я заинтересовался поэзией, источников было не так-то много, но я начал ковыряться, я помню, с каким вниманием я вчитывался сначала в книги 20х годов, которые описывали тусовку одесских поэтов, московских поэтов и художников. Тут я имею в виду: Катаев «Алмазный мой венец», рассказы Паустовского на эту тему. Маяковский меня страшно интересовал тогда. Я штудировал его «Как пишутся стихи» и вообще все его раннее творчество до сих пор мне очень близко и нравится. Тогда же, конечно, я услышал фамилию «Хлебников» и стал пытаться что-то найти и что-то, очевидно, нашел и что-то, очевидно, прочитал, чего не помню. И как-то это, очевидно, всосалось. Но в тот момент, когда писалась песня «Весна», здесь не было никакой сознательной попытки сделать какую-то стилизацию под хлебниковские аллитерации. Это другой был процесс. На меня скорее в этом смысле повлиял Юрка Наумов, который очень любил игру аллитераций и постоянно к ней обращался.

И поскольку я тогда находился под очень большим впечатлением от его творчества, то мне страшно хотелось сделать нечто равновеликое его циклопическим этим инструментальным композициям с циклопическими текстами, которые как раз все состояли из этих аллитерационных извивов. В общем-то, посыл был вот какой. И другой момент, уже в процессе написания этой песни, там собственно не было технологии никакой. Я вдруг пережил удивительные совершенно чувства, что язык плавится у меня в руках, что язык, казавшийся абсолютно кристаллическим и твердым, вдруг превратился в какую-то магму, в раскаленный такой металл, который можно ваять по своей прихоти и по своей воле отливать в какие-то удивительные фигуры. И, собственно, этим я всю песню и занимался. А поскольку я еще вдобавок ко всему знал, о чем я ее пишу, то это получилось не пустословие, а скорее, мне кажется, что удалось совершить некий прорыв в такие заклинательные… Ну, собственно, и Хлебников пытался это сделать. То есть аллитерация – это ведь древнейшая форма поэзии. И даже говорят, если читать изречения Христа непосредственно на арамейском, они все построены как раз на аллитерациях, это стихи фактически и именно поэтому очень смешны претензии на то, что в Евангелиях что-то переврали. Там невозможно переврать, потому, что это именно стихотворения которые… Аллитерационный стих может быть в одну строчку, может быть в две, тут же намертво въедается в сознание и попробуй забудь. И соответственно в какие-то вот те пласты, очень древние, когда слово еще было жидким и текучим, когда они плавились и когда аллитерациями возникали магические тексты, влияющие на реальность, вот очевидно куда-то туда корнями уходит и «Весна». Я до сих пор ее очень люблю и думаю, что это какая-то такая песенка непростая получилась.

- А на концерте?

- Что на концерте?

- Будет ли она на концерте?

- А я разве здесь ее не играл никогда?

- Нет.

- Ну, извините. Это мое упущение. Я достаточно часто на самом деле ее исполняю. Из всего того периода длинных замороченных песен это, пожалуй, самая для меня интересная, самая мною любимая. Мы тут ее даже недавно группой восстановили и стали снова играть на концертах. Но с этим связаны определенные чисто технические сложности. Под нее сложная перестройка, и после нее гитара начинает плыть и песни три приходит в себя. То есть, каждый раз играть «Весну» - это подвиг. А пять гитар за собой не потаскаешь, да, собственно, их особо-то и нет.

Статьи