161ab.ru

Интервью с Сергеем Калугиным - часть 3

... первая часть ...
... вторая часть ...

- Твое отношение к такой музыке, как джаз? Пробовал ли ты играть в этом стиле когда-нибудь?

- Я с годами его очень полюбил. Особенно, конечно, ранний джаз. Мне не очень интересны, особенно после бибопа, там все эти эксперименты, которые начались: кулл-джаз, фри-джаз. Это очень сложная музыка и более того, это, наверное, даже уже не музыка, а эзотерическая дисциплина для посвященных, потому что вообще, для того, чтобы играть вот этот вот современный джаз, нужно иметь на плечах не голову, а компьютер. Я вообще не понимаю, как они это делают. Это математические формулы очень высокой степени сложности, на уровне высшей математики, на уровне квантовой физики. И они, собственно, наслаждаются потоком формул и их изящным разрешением. Я понять не могу ни черта в том, что они делают. И поэтому как-то сопереживать и сочувствовать мне сложно. Ранний джаз, еще более человечный, тот, который доступен для восприятия, я невероятным образом полюбил и, как ни странно, большую роль в этом сыграла игрушка «Fallout», которая меня поглотила. Вот. И этот саунд-трек я до сих пор, значит… как только слышу джазовую композицию, я сразу ощущаю бесконечное счастье оттого, что я нахожусь в пустыне Мохаве и у меня скоро супер-монстры вылезут и надо их будет отоварить из какого-нибудь хорошего оружия, а потом поменять. На самом деле «Fallout» одна из немногих игрушек, которая подарила мне счастье. Я вообще геймер на самом деле.

Что касается игрушек, мне, конечно же нравятся те, которые создают полноценный такой мир, в который ты входишь и там… это в общем, воплощение давней человеческой мечты, и в виде литературы и в виде кинематографа она существовала. Это творчество, это создание миров. И, конечно, я думаю, что за этим жанром искусства очень большое будущее. Он сейчас пребывает приблизительно в той стадии, в какой находилось, наверное, кино в начале 20го века, но уже сейчас начинаются процессы, которые превращают вот этот удивительный синтез искусств, которым является компьютерная игрушка потенциально… Тут ведь и музыка, и живопись и драматургия потенциально могут объединиться. И потихоньку, значит, начинается превращение компьютерной игрушки в искусство, собственно, чем она и должна по идее быть. И вот очевидно, что это получилось в первом «Ведьмаке». Это игрушка, которая подарила счастье большому количеству людей – и мне в том числе. Я с удовольствием бы посотрудничал с какими-нибудь ребятами, которые делают хорошую, славную игрушку.

- Современная литература, что это? Насколько она беднеет литературным языком?

- Я не очень-то готов отвечать на этот вопрос просто в силу того, что из-за информационного шума очень сложно вычислить в литературном потоке, что действительно стоит прочесть. Я много раз хватался за что-то такое, что привлекло мое внимание, и каждый раз оказывалось, что это дерьмо, поэтому у меня просто не хватает квалификации, чтобы ответить на этот вопрос. Я не знаю, кто у нас там сейчас получает все эти «Букеры» и за что, не очень верю этим комиссиям, которые присуждают эти премии. Я был, есть и остаюсь большим поклонником Виктора Пелевина и считаю его удивительной инкарнацией русской классики на новом материале, вслед за философом Сережей Корневым. У него, кстати, есть отличная статья «Кто и почему не любит Пелевина».

Я бы всем рекомендовал прочитать, поскольку это очень глубокая и хорошая работа. Он в ней говорит, что Пелевин – это действительно реальный классик, будто перепрыгнувший из начала 20го века, очень жесткий моралист, чего в нем часто не замечают, считая его безыдейным постмодернистом. В общем и целом – Пелевин да Сорокин, Сорокин да Пелевин, а других имен я особенно и не знаю… и не знаю, что на эту тему сказать. В этом смысле, если Вы что-то хотите посоветовать, чтобы я прочел – я с удовольствием этому совету последую, но самостоятельно ковыряться в этих вот залежах – это, конечно же, очень трудно. У нас, понимаете, в чем дело? У нас вот действительно критики нет как таковой. Вот что должен делать критик? Он должен читать (у него профессия такая) вот все подряд, а потом говорить: «Вот это клево, вот это клево и вот это клево. Прочтите, ребята». И вот с такого рода критикой встречаться редко приходится, а зачастую те, кто ею занимаются, ты их читаешь и понимаешь, что, в общем-то, его мнение и доверия не заслуживает. Очень хочется критических авторитетов, доверие к которым будет полным, которые будут... вот в Монбланах прочертят для нас путь. 

Я читал совершенно гениальное стихотворение какой-то девчонки молодой двадцатилетней, которая потом на эту вершину больше не вскочила. Это «Я иду искать девять-десять». Это стихотворение, описывающее жизнь женщины от рождения до смерти.

- В одном интервью ты упоминал, что рифму на слово «Крылатый» ты нашел после перелистывания давно прочитанной книги Ирэн Бабар «Плавание в одиночку через океан» Процесс создании песен и слов для тебя более сложен, чем прост? Опиши немного его по возможности.

- Ну я, в принципе, его вот уже описывал, так сказать, в первом отделении. Да нет, в последнее время я не вижу в своем ремесле никаких особенных сложностей и я очень счастлив тому, что материал пластичен. Я знаю, что с ним делать, я знаю подводные камни, которые достаточно опытным образом обхожу. Самое сложное в этом деле – это поймать вот того самого ангела. А уж если он пойман, то, собственно говоря, соорудить для него хороший домик – это дело техники. В последнее время с этим особенных проблем не возникает.

- Как часто у тебя возникает желание вбить в строку поиска свои имя-фамилию, просматривать, прослушивать видео – аудио с обсуждениями.

- Я это делаю ежедневно (смеется). На самом деле это момент совершенно рабочий. Это мониторинг аудитории. Нам важно осознавать и отслеживать реакцию людей на то, чем мы занимаемся. Поэтому это совершенно рутинные действия, которыми я каждый день действительно занимаюсь – как на работу хожу. То есть я вбиваю «Калугин», я вбиваю «Оргия Праведников», смотрю, что нового появилось и мы принимаем это к сведению, поскольку это некая статистика, которая нам важна. Ведь составляющая нашей работы как бизнеса очень велика. Мы – не оторванные от земли художники, которые парят в эмпиреях, когда надо – мы отрываемся, но мы прекрасно понимаем, что если машина не будет работать, то, собственно говоря, воспарять будет некому и не на что.

Рок-музыка – это крайне затратное мероприятие, отсюда все и следует. То есть туры, которые мы организовываем – это тоже делается самостоятельными усилиями группы. Вот как только у нас Саша Ветхов женился на Насте, а Настя профессионально умеет организовывать туры, вот так у нас сразу туры и появились. А до этого у нас их не было. То есть все приходится, как Зорг говорил: «Все, решительно все, приходится делать самому».

- Вас все больше хвалят или ругают?

- Ну, нам интересно, когда ругают, потому что, сколь нелепы бы ни были претензии, в 95% случаев они указывают на какую-то реальную проблему. Очень может быть, что сам ругающий ругает-то не за то. Но, анализируя претензию, мы можем докопаться до того, что же на самом деле, какой реальный недостаток в нашем деле присутствует и как его можно изжить. Поэтому критика, даже самая оголтелая, очень важна. 

Похвалы, они тоже ложатся в определенную копилочку, и тоже из них мы делаем определенные выводы, потому что бывает такая похвала, что лучше бы поругали.

- В мире много различной музыки. Основа многого – национальная музыка. Какой фолк тебе ближе, какие национальные инструменты ближе?

¬- Я, как и все ребята моего поколения, заболевший в свое время Толкиеном, очень интересовался фолком ирландским и вообще кельтским, то есть это и шотландский, и музыка басков, ну и, собственно, англо-саксы, английский фолк. А потом меня захватила этническая музыка ближневосточная. Я много слушал Нусрат Фатех Али Хана и Раби Абу-Халиля, и тому подобные вот вещи. Ну а потом, как-то вообще широко – южноамериканская музыка мне всегда очень нравилась, то есть музыка индейцев, как они на своих печальных флейтах и на бедных броненосцах играют. Ну кто не знает, они вот эти вот маленькие свои музыкальные инструменты делают из броненосцев. То есть они все оттуда выковыривают, оставляют один панцирь и в этот панцирь вставляется дека, гриф и вот очень печально смотреть, как головка броненосца наезжает на этот гриф в качестве пятки грифа. Душераздирающе. Поэтому, наверное, эти гитарки жалобными голосами и поют. В общем и целом, мы внимательно и с большим интересом относимся к любой народной музыке и стараемся ее слушать, стараемся ее понимать.

- Когда-то занятие киноискусством было диковинкой, потом серьезным способом заработка. Сейчас это способ развлечения или простая обыденность?

- Ну, ребята, это же всегда зависит от того, кто этим делом занят. Если он художник – он будет делать искусство, как, например Квентин Тарантино, а если он занят зарабатыванием денег, то это во всем, везде и всегда и в музыке в том числе. Ну да, 95% кинематографа, как и музыка – это массовая культура, которая предназначена для ласки аудитории, для того, чтобы сделать людям приятно, поэтому относится она, конечно, скорее к сфере обслуживания, нежели к искусству. Но всегда были, есть и остаются люди, которые продолжают делать какие-то чудеса.

- Вся страна, да и весь мир ждут новый альбом Праведников. О чем будут тексты на этом альбоме? Все о том же вечном и таинственном? 

- Ну разумеется! О чем же еще? Там будет все с несколько неожиданной стороны.

- Ты часто говоришь в последнее время о том, что музыка твоя стала цельнее и проще и более наполненной, а в техническом смысле усложненной. Что для тебя значит это сочетание: простота и усложненность? Раскрой взгляды на этот счет.

Ну, простота – это, прежде всего, простота восприятия. Это не в коем случае не простота исполнения, не простота структурирования текста или музыкального материала. Это именно простота восприятия, когда ты слушаешь и тебе кажется, что это сделано с пол-пинка и любой так сможет и это легко, как дыхание и ты пьешь это, как бокал шампанского.

Вот огромное количество гениев выходили к этому уровню простоты – и мы с восторгом и восхищением на это смотрим. Вот так проста для восприятия музыка группы «Queen», например, которая, на самом деле, очень сложна, состоит из сплошных модуляций и вообще вся-вся стоит на музыкальной культуре Европы 19-го века, там, на Верди, на Бизе и прочих вещах. Тем не менее, людьми не углубленными в тему она воспринимается и воспринималась, как простые и красивые поп-песни, только как-то не очень получается их хором петь, ну да это не важно. Вот тот уровень святой простоты при огромном внутреннем наполнении и сложности, например, наша любимая группа «Muse» делает. Это хрен сыграешь, хрен споешь, а воспринимается тоже, как простая поп-песня. Я помню, как всех разочаровал сложнейший альбом «Black holes and revelations», очень многим показалось, что это обыкновенная поп-музыка, между тем, как эта «поп-музыка» постмодернистки процитирована и расчеты совершенно неописуемы, на самом деле. А при отсутствии, кстати говоря, вот этой вот сложности, и простоте фактуры это скучно на самом деле. То есть ты слушаешь, что-то как-то проскакивает мимо тебя и не о чем, потому, что там, собственно нет вот этого содержания, и ничего не происходит. В случае той же группы «Muse» ты можешь не замечать, что там идет в данный момент, когда слушаешь вот эти, казалось бы, простые слова, спетые просто красивым голосом, ты можешь не замечать, что там в этот момент идет ритм на пять восьмых и при этом идет пассаж тридцать вторыми на заднем плане на каком-то инструменте. Ты не отдупляешь, что это присутствует в фактуре и это заставляет слушателя концентрироваться на том, что происходит. Потому что вот это вот ощущение серьезности происходящего придают именно искусные моменты, которые зашифрованы в плоти, собственно говоря, произведения.

- Кто из состава группы предлагает чаще всего конкретные решения по оформлению альбома?

- Вау! Ну, мы работаем с художниками и, когда подходит дело к изданию, мы обращаемся к ним с просьбой предложить нам какие-то решения, естественно, высказываем определенные пожелания и при этом стараемся делать это максимально аккуратно, потому что мы понимаем, что мы не специалисты в данной профессии. У нас есть много нехорошего опыта, когда мы понимали, что попытка буквально сказать художнику, что бы ты хотел видеть на обложке этого альбома или в клипе приводит к катастрофическим последствиям. Потому что в твоем языке эти слова значат одно, а на его языке, на языке другой культуры, другого искусства эти слова означают абсолютно другие вещи и он, пытаясь угодить тебе, делает что-то бесконечно далекое от того, о чем ты его просил. Мы, с одной стороны, пытаемся учиться этому языку, а с другой стороны пытаемся быть очень аккуратными. И вот в частности, обложка «Для тех, кто видит сны», Саша Уткин предложил там порядка пятидесяти различных вариантов – и все это было не то и, в конце концов, он с отчаянья, типа «да отвалите Вы от меня и вот Вам это «тьфу»!», то есть: «вот это вот вам, пожалуйста! Хотели – получите!» Мы на этот черепок глянули, я говорю: «Мужики, это оно!». И Сашка ужасно обрадовался, и после этого они принялись доводить эту идею до ума.

- Заметна ли динамика заинтересованности публики за последние пару лет? Что изменилось?

- Да все просто. Мы записали альбом, который ясен, прост и доходчив и, соответственно, большее количество людей удалось захватить. Помимо этого, было организовано свободное скачивание с торрентов, что привлекло любителей халявы, многие из которых, собственно говоря, в конечном счете, стали поклонниками того, что мы делаем. И слава Богу. Так что, в принципе, резонанс на «Для тех, кто видит сны» где-то в пять раз превышает резонанс, которого достигло «Уходящее солнце», так что мы надеемся, что эта прогрессия будет нам удержана.

- Какие перспективы на предмет массового вещания?

- Омерзительные. Ситуация в том, что… Вы понимаете, ребят, в какой мы оказываемся дурацкой ситуации. Я как-то раз уже говорил в каком-то интервью, что нелепые мы какие-то люди. Мы все сделали абсолютно правильно. Но сделали мы все абсолютно правильно по лекалам шоу-процесса, которые проходят в Америке и в Англии. А в России совершенно другая ситуация. Мы были абсолютно правы. Мы сделали название, которое невозможно, услышав, забыть! Чем хуже «Sex Pistols» или чего-нибудь в этом роде? В Америке бы нас в жопу поцеловали за такое название. Здесь оно – причина недоумения и часто – скандалов. Мы выпускаем синглы. Ближайшая наша работа, которая выйдет – это будет именно сингл. Что такое сингл? Это несколько хитовых вещей с будущего альбома, которые предназначены для того, чтобы эти песни крутились на радио, становились фактом общественного сознания и таким образом привлекали внимание к альбому.

У нас эти песни совершенно негде крутить. В Америке сотни радиостанций передают только одну единственную музыку кантри, в различных ее изводах и наполнениях. То же самое с рокабилли. Металл всех сортов и оттенков – десятки, сотни радиостанций передают. То есть там есть вот этот плодородный слой, в котором, уж если ты записал песню, то совершенно точно ее покрутят на радиостанциях, которые стилистически тебе более-менее близки и, по крайней мере, слушателей, которые заинтересованы такой музыкой. Ты можешь донести до него свои мысли. Что у нас есть? «Наше радио», «Радио Максимум». Попасть туда мазы вообще нет никакой. Все! Вот, кроме этого, нет вообще ничего. Есть еще Интернет, который, к сожалению, представляет из себя огромную помойку, ковыряться в которой – удовольствие ниже среднего. То есть я вот, например, не часто себе позволяю залезть в Интернет в поисках чего-нибудь новенького и интересненького, потому что понятно, что 95% времени ты проведешь за разгребанием в разные стороны вообще неизвестно чего. И опять-таки, вот нужно искать какие-то четкие критические ориентировки, и зачастую и они подводят. Так что плохо с этим массовым вещанием, но мы работаем, мы стараемся, мы ищем возможности. В конце концов, мы даже уже морально дозрели до того, что бабло побеждает зло. Но это бабло тоже надо найти для того, чтобы каким-то образом прошибить это дело.

- Как обстоят твои отношения со «звездами» русского рока?

- У меня хорошие отношения со второй волной русского рока, к которой я сам принадлежу. Но это, естественно, по горизонтали. Горизонтальные связи – они самые прочные. Поэтому, собственно, как вот дружили мы с Ольгой Арефьевой, так и дружим. Приятельские отношения у нас с Василием К. Мы дружим с Кириллом Комаровым. Мы крепко дружили с Сашей Непомнящим, царство ему небесное. Значит, кто у нас еще из нашей когорты, так, навскидочку? Вот недавнее знакомство и развившаяся дружба, хотя это уже следующего поколения человек, хотя он, в общем-то, ровесник музыкантов «Оргии Праведников», но я его старше на поколение – это Паша Фахртдинов. Я был бы рад подружиться с Гришей Данским, потому, что он меня вживую очень сильно впечатлил, и недаром мне Оля Арефьева про него говорила, что это очень достойное внимания явление. Но пока мы просто знакомы «привет-привет». Таким образом, я знаю и обнимаюсь при встрече с большим количеством людей. С Сашей Ушеро и так далее, и так далее. Среди них кто-то занимается рок-бардовской деятельностью. У меня взаимоуважительные отношения с Умкой, с Инной Желанной. Ну, в общем-то, это одна среда, в которой мы все более-менее встречаемся на различных мероприятиях. С Димой Ревякиным я тоже радуюсь всегда встрече. Хотя никаких тесных отношений у нас нет, и я не могу сказать, что мы друзья. Но всегда я рад, если удается с ним пересечься. Последний раз это было как раз на 50-летие Майка на фестивале. Я знаком с Леней Федоровым. Как-то раз мы провели вместе целый день с ним и с Полковником, царствие небесное. Вот постоянно приходится креститься, потому, что многие уходят. Мы гуляли с ним по славному городу Воронежу. Фантастический художник, удивительный человек, но тоже я не могу сказать, что мы какие-то с ним друзья. Мы знакомы. Достаточно регулярно я общаюсь с Кинчевым. Но у меня все равно к нему некое преклоненное отношение, как к такому светлому герцогу русского рока. То есть насколько бы прост, ясен он ни был, насколько ни открыт к общению, я как-то не считаю себя в праве навязывать свое общение. Но зачастую, когда какие-то там проблемы или о чем-то нужно потолковать, то, собственно говоря, я ему звоню, и мы встречаемся, и я прихожу к нему в гости. Но, в общей сложности, такое было раз десять за жизнь. Кто у нас еще из великих?

Гребенщикову я представлен… (смех в зале), то есть мы здоровались за ручку. Это все. Потому, что это сияющая пустота, это абсолютно шарообразное существо, в которое некуда ни вопрос задать, ни сказать ему нечего. Подходишь к нему, ну он все понимает, ты стоишь в его сиянии и тоже все понимаешь (восторг в зале). Чувак – Будда, ну что. То есть, были бы мы ровесники – у нас были бы там интересы портвешка хватить или что-то там вспомнить интересное про какого-нибудь придурка. Вот. Но я бесконечно его люблю и всегда его творчеством исцеляю собственные душевные раны. По-моему всех упомянул. Но, в общем, суть-то в том, что с этими людьми со всеми, с ними не надо дружить. Это абсолютно ни к чему. Ну вот с Хелавис, собственно говоря, у нас нормальные отношения. Я ее еще помню маленькой девочкой, которая бегала там «дядь-Сереж, дядь-Сереж». Ну, условно, «маленькой девочкой», она была студентка. С кем-то незнаком, не пересекался. Но я говорю, что с этими людьми не надо дружить, их надо слушать. И вот это вот самое важное. Дружить надо с друзьями, а художников надо слушать и воспринимать, потому что квинтэссенция их самих – это то, что они делают, и нет особого резона подходить к ним ближе. Ты там увидишь абсолютно такого же человека, как ты сам, а может еще и придурка. И, вдобавок ко всему, разочаруешься. И нафига это надо?

- А у художников есть друзья? У тебя?

- У меня, в смысле? Конечно! Значит, один мой друг – это Сережа Ноздрин, он скрипичный мастер. Второй друг – отец Роман Павлов. Третий друг – это Серега Томилин, мы с ним в свое время начинали вместе в этой сумасшедшей группе «День гнева», я тогда искал басиста, мы встретились с ним на съемках фильма «Комментарии о прошении к помилованию» и мы там снимались в какой-то идиотской сцене совершенно. К этому моменту Серега держал бас-гитару в руках вторую неделю, и я предложил ему пойти к нам. Но каким-то образом я, человек, закончивший музыкальное училище, этого не заметил. Мы с тех самых пор с ним дружим и вообще. Ну кто еще? Ну Патрик, конечно же! Вы знаете, я в свое время вывел формулу, кто такой друг. Друг – это человек, с которым можно не видеться сколько угодно. Это человек, к которому ты через пятьдесят лет входишь, он говорит: «О! Здаров! Иди сюда! Я тут, кстати…» Понимаете, да? И как будто не было вот этих лет. То есть это люди, в общении с которыми время перестало играть какую-либо роль. Вот это вот выпадение из времени в вечность – оно как раз и характерно.

Тут дело не в том, что готов как бы кинуться на помощь и так далее. Это все десятое дело. И самое главное – это люди, с которыми ты объединен неким невысказанным вопросом, устремленным вот туда – вперед, в вечность. Вот человек, который продолжает из себя представлять этот вопрос – это оно и есть. А еще очень хорошо сказала моя бывшая супруга, что дружба – это когда двое объединены интересом к чему-то третьему. То есть только что-то высшее, только общий интерес может превратить людей в друзей. Но в идеале это, конечно, интерес к Богу. Все мы тысячу раз сталкивались с ситуацией, когда в школе ну уж такие друзья, не разлей вода. Через три года встретились – и о чем говорить? Вот только вспоминать дурацкие школьные годы. Все потому, что на тот момент это было актуально, вы были объединены школой, школа распалась – и повод для дружбы исчез. Поэтому, опять-таки, такого рода дружбы – они возникают, рушатся, уходят. Ты можешь встретиться с тем же самым одноклассником через двадцать лет на совершенно ином этапе и окажется, что вы оба заинтересованы чем-то одним. И тогда эта дружба переживает реинкарнацию, и вы можете ее восстановить. И вплоть до того момента, пока ваши дороги не разойдутся, у вас будет эпизод, связанный с дружбой. Друзья, действительно, в вечности, о которых я говорил сначала, с которыми объединяет нечто такое, что словами невыразимо. И вот с этими ребятами, я говорю, видишься ты или не видишься, разговариваешь или не разговариваешь. В общем-то, можно вообще молчать. Молчать даже проще. То есть он к тебе приходит – вы там чайку заварили, попили – есть. Разошлись – все состоялось.

- Помнишь ли ты концерт в Зоопарке в Питере в 2001-м году или в 2002-м?

- Ну, концерты в Зоопарке я, конечно же, помню, но…

- На Пасху.

- На Пасху? Я регулярно играл на Пасху концерты. Почему-то так попадало. Я именно этот концерт из череды многих, которые были сыграны в Зоопарке, вычленить не могу. Но, в принципе, это было счастливое время, счастливое место, и там было очень здорово.

- Рецензии на последний альбом «Оргии» есть не только в русскоязычном Интернете. Это радует. Есть ли желание распространять музыку по Европе?

- Ай! Имею желание купить машину – не имею возможности, имею возможность купить козу – не имею желания. Конечно же, желание распространить свою музыку как можно шире – это естественное желание любого художника и артиста. Ну что мы сделали для этой цели? Мы выпустили тысячу… вернее, мы с подачи сына композитора Эдуарда Артемьева, у которого своя маленькая фирма по выпуску пластинок «Electroshock Records»… он нам предложил: «Ребята, давайте я сделаю тысячу экземпляров, англоязычный буклет и разошлю их по миру». Сделали – разослали. Следствие – пять или шесть очень положительных рецензий. Следствия из этих рецензий абсолютно никакого. Ну, это все равно, как если бы какая-нибудь рок-группа из Вьетнама прислала сюда работы и одна из них попала бы мне, мне бы понравилось, и я бы в ЖЖ написал «типа здорово». Это не означает, что вьетнамцам пора паковать чемоданы и ехать с гастролями в Москву. Поэтому что мы можем в нашей ситуации – мы делаем. Я говорил с Сашей из «Theodor Bastard», которому удалось заключить контракт с Германией и с Турцией, выпустить там пластинку и год кататься. Я говорю: «Как ты это сделал?». Он говорит: «Как я сделал? Я год не слезал с Интернета. Я знал, как зовут собачку тещи звукорежиссера «Наими-рекордс» и поздравлял ее с днем рождения, эту собачку. И только таким образом, год сутками сидя в Интернете, бесконечно бомбардируя все возможные инстанции нашего творчества, в конечном счете, это привело к тому, что контракт был подписан. Но больше я этого делать никогда в жизни не буду, потому что за этот год я ни песен не написал, ничего-ничего, только этот дурацкий Интернет». Если найти специально обученного робота, который бы этим занимался и знал, как зовут собачку тещи, то это было бы возможно. А так остается, более-менее, надеяться на авось и на удачу.

- Много ли Вы путешествуете? Отразился ли этот опыт на Вашем творчестве? 

- Значительно меньше, чем мне хотелось, потому, что, на самом деле, туры, в которые мы ездим, путешествиями назвать сложно. Это, как я уже описывал, – молотиловка такая. И очень редко выдается свободный день, в который можно погулять. И лично я в этот день предпочитаю лежать, не шевелиться и копить энергию к концерту следующего дня. Будь моя воля – я бы из загранпоездок не вылезал и посмотрел бы очень много стран, но это чисто финансово как-то не получается. Мне вот свезло. Этой весной я ездил в Израиль. Там, правда, было 4 концерта. Но провел я там 2 недели и, соответственно, очень много успел посмотреть, очень много где успел побывать. И, естественно, это не могло не отразиться и во многом перевернуло сознание. Пять лет назад я три недели провел в северной Италии и тоже там очень много обтоптал и обсмотрел. Но, в принципе, мне грех жаловаться. По сравнению с Александром Сергеевичем Пушкиным я просто какой-то адский бродяга. Я видел собственными глазами Италию, Грецию, Германию, Бельгию, Польшу, Израиль, Турцию, Францию. Вот Англию пока не видел, Испанию тоже. Ну и что? В результате я себя обделенным не считаю. Хотя будь моя воля – я бы, конечно, отправился в Италию и прожил там год, потому что это любимейшее место на планете просто.

- Калугин 90-х и 00-х отличается многим. Например, появилась некоторая бесшабашность, даже разгильдяйство. Это приходит с возрастом?

- По-моему, я всегда был раздолбай и как-то в другом качестве себя и не припомню. Кто не верит – может прочитать первое интервью, которое я в жизни дал. Оно у нас висит на сайте. Ромка Шиболин его брал. По-моему, большего раздолбайства даже представить себе сложно. С возрастом приходит простота какая-то. Ну заморочки какие-то, они там распрямляются. Это да. 

- В чем отличие понимания радости и счастья?

- Радость – это скорее энергия. А счастье – это скорее отсутствие эго. В принципе, эти вещи пересекающиеся. Если наступило счастье – то и радость придет. А радость – как правило, если не остановить поток, может привести и к счастью. Но, в принципе, нюансировка есть.

- Палама и его учения о нетварных божественных энергиях. Твое отношение к паламистам в целом.

- Ну… Господи… Я к исихастам не отношусь. Я не умею день и ночь молиться Иисусовой молитвой. Хотя пытался в свое время, на заре туманной юности, да и сейчас иногда грешен, случается, впадаю в это настроение. Но, в общем и целом, мне кажется, что это, конечно же, поскольку это православный мистицизм, а мистицизм – это всегда центр и ядро религии и самое главное, что в ней происходит, то, разумеется, отношение самое восторженное. Хотя вот, если говорить о дне сегодняшнем, есть книжка о современных отшельниках, которые живут в Абхазии по скитам, и ИПЦшные и МПшные и разнообразные. И когда ты эту книжку читаешь… ну, опять таки, это всего-навсего книжка, я там не был, я с этими людьми не общался. Но, когда эту книгу читаешь (а ее написал человек, который сам там торчал много лет, и практиковал это дело, и общался с людьми), какое-то странное чувство, что технология не очень себя оправдывает в последние годы. Но это только мнение по одной-единственной книжке, написанной одним-единственным человеком, а он, может быть, и доверия-то не заслуживает.

- Имел ли ты опыт с душевнобольными, но при этом весьма творческими людьми? Делал ли когда-нибудь совместные проекты? Что ты почерпнул из таких встреч?

- Значит… Ну, я не знаю. По-моему, посмотри на любого члена Оргии Праведников – это явный совершенно душевнобольной и я сам не исключение. Да и вообще даже Борис Борисович Гребенщиков, когда его спросили о русской великой литературе, он сказал, что вообще-то это творчество душевнобольных, а я творчество душевнобольных не пропагандирую. Ну, в общем-то, я понимаю вопрос. Речь идет о людях, испытывающих серьезные проблемы. Самые бедовые проблемы – это непредсказуемость, потому, что человек может быть невероятно талантлив, но мы договорились в понедельник репетировать, а он взял и исчез. У него, видите ли, депрессия, у него, видите ли, видения или что-нибудь еще и в результате бросает трубку. Поэтому, с душевнобольными, которые подвержены таким сиюминутным состояниям, с ними работать коллективом нельзя. Их удел – это индивидуальное творчество. И в таком качестве они, конечно, прекрасны бывают. На Ван Гога, например, если посмотреть. Но что-то с ними совместное мутить – это проще застрелиться. А в принципе, на самых настоящих душевнобольных я насмотрелся, когда в дурдоме лежал. Вот… Но не переживайте, я армию косил. Правда, вышел оттуда со статьей «шизофрения в буйной стадии»

- Митинг – это в первую очередь провокация или стремление напомнить о правах? Как ты прокомментируешь сегодняшнюю политическую ситуацию в стране? 

- Ох, какой кошмар! Ребят, я читаю Интернет и понимаю, что «не знаю никого, кто не прав». Прям как Борис Борисович Гребенщиков. Говорит человек – и я понимаю: человек прав! Вот человек говорит, что не надо идти на митинг, а я читаю и думаю: «Прав человек!» А потом я читаю, что на митинг идти обязательно надо, потому, что как бы… И я думаю: «Прав человек!» А потом приходит Эдуард Евгеньевич Лимонов и говорит: «Козлы! Ссыкло! Надо было идти, хрен с ним, с пулеметами на Кремль, завоевывать свободу!». Прав Эдуард Евгеньевич, действительно ссыкло. Надо было на Кремль идти. Понимаете, это такая ситуация, в которой ну настолько… Это напоминает шизофрению. То есть внутри тебя борются самые различные мнения и состояния. Голова говорит, что все это более-менее от лукавого, но для того, чтобы что-то реально изменилось, нужно расстрелять 75% страны. Потому, что ну вот откуда берутся все эти вот люди, которые мухлюют на выборах? Это учителя наших с Вами детей. Кстати говоря, единственное позитивное последствие всей этой хреновины было такое: я перестал переживать за старшего сына, который бросил школу. То есть если я до этого так по-отцовски думал: «10й класс! Школу бросил… Что теперь делать?» А теперь думаю: «Молодец! Правильно! С этими суками общаться нельзя. Чему они могут научить детей, если они такие рабы и приспособленцы?»

Я просто говорю: «Ну как не перетряхивай – говно обязательно всплывет». Понятно, что все возмущены, обижены, но я в принципе вообще в институт демократии не верю, и в выборы в том числе. Я считаю, что абсолютно прав был Жозеф де Местр, что голоса нужно не считать, а взвешивать. Это возможно при многолетней монархии, которая наконец-то структурировала социум. В наших условиях, как не пересаживай, как не перетряхивай всю эту ситуацию, все равно те же самые приспособленцы под новым именем. Ну, мы видели, как вместо коммунистов у нас появились те же самые морды, под названием «демократы», вместо демократов те же самые морды, под названием «крепкие государственники». Сейчас перетряхни, совершенно те же лица возникнут в новых одеждах и так же будут воровать. Поэтому, с одной стороны, отчаяние от такой ситуации, с другой стороны – ну да, под лежачий камень вода не течет. Вот, значит, там сейчас все вышли, потрясли гениталиями на этом деле, Путин засуетился и начал договариваться насчет безвизового выезда в Европу, надеясь хомячков провести. Ну, естественно, надует, естественно, ничего нам не будет. Фактически, Путин приехал и сказал: «Сонечка согласна», а что по этому поводу думает Рокфеллер – это большой вопрос. Но вот он, тем не менее, нас пытается привести к безвизовому въезду. Типа: «Не троньте меня, а я вам в Европу катания устрою». Врет, конечно, но все-таки надежда какая-то. А не вышли бы все, он даже жопу от стула не оторвал бы, наверное, и так все нормально. Тут хочется сказать, что я только что проехал по Украине, везде задавал вопрос: «Ребята, хоть одна из Ваших надежд времен оранжевой революции сбылась?» Они хором говорят: «Нет! Мы Вам очень сочувствуем»

- Феодальное общество в Европе и рыцарство. То, что ушло и то, о чем сейчас так восторженно вспоминают. В какой форме приемлемо сегодня напоминать о былом? Какие формы ты приветствуешь?

- В какой форме? Ну вот мы в форме рок-песен напоминаем о былом. Ситуация-то, понятно, что общество перевернулось таким образом, что ценности высших каст, кшатрийские ценности, брахманические ценности и уже теперь и вайшьевые даже ценности… вайшья – он, по крайней мере, честный хоть ремесленник, для него дело чести – штаны сделать, которые не рвутся и вертак, на котором можно пластинки слушать 40 лет. А сейчас же даже эти ценности преданы, и идет вот этот вот парад видимости, штаны купить невозможно, все ломается, все рассыпается, для того, чтобы поддерживать вот эту вот молотиловку бесконечного производства, которая выкачивает недра земли и, в конце концов, нас в яму какую-то ведет. Поэтому я говорю, вот эти ценности поруганы, ну что делать, значит надо их как-то восстанавливать. Но вопрос сам по себе… В любой форме приемлемо об этом напоминать. Делайте что хотите. Хоть с голой задницей на Красную площадь выходите. Если это напоминание о былом вот в том смысле, в котором задан вопрос, то это имеет смысл делать.

- В каком регионе России больше всего нравится отдыхать?

- Карелия. И я очень еще хочу побывать на Алтае, хотя все никак не получается. В Сибири как следует пошататься по лесам было бы очень интересно. То есть, чем меньше народу – тем больше кислороду, я думаю так. Карелия в этом смысле уже начинает гибнуть. Сашка туда приехал – и на нашем Сон-острове, где мы с медведями тусовались, обнаружил спа-салон. Ну а что там, все буржуи плавают на яхтах мимо этого Сона. Кстати говоря, удивительно: там сидят три мидийщика, выращивают мидий. Они знают всех! Всех миллиардеров, всех поп-звезд, всю эту хрень. Потому, что все к ним заплывают туда и жарят мидии. Поэтому им там, что Филька Киркоров, что Вова Путин – все их кореша, которые у них мидии жрут. Вот, оказывается, что нужно сделать, чтобы попасть в мировую элиту. Просто нужно сидеть на Сон-острове и выращивать мидий. Ну и, очевидно, их жены там в последнее время почесали репу и организовали спа-салон. А, с другой стороны, Сашка говорит: «Иду по тайге, смотрю, придурок с вай-фаем сидит, компьютер разложил, у него солнечная батарея. Сидит, перебирает». Там 60 километров до ближайшего человеческого жилья, кругом олени, лоси и медведи, а этот фигарит через спутник. В общем, Сашка в панике помчался на границу с Финляндией, надеясь, что хоть там никого не встретит. Так что теперь, наверное, Сибирь. Куда-то туда.

- Что может сейчас явственнее всего внести раскол между православными христианами в России?

- Патриарх Кирилл.

- Насколько ты согласен с тем мнением, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок? Насколько для тебя лично важно вкусно и основательно поесть?

- Я огромный фанат приготовить чего-нибудь вкусно пожрать и с огромным вниманием отношусь к кулинарному искусству и, более того, оно во всем подобно искусству приготовления му

Статьи